Памяти Орианы Фаллачи

[Choulpan Sadykova]

На днях поклонники творчества Орианы Фаллачи отмечали грустную дату, седьмую годовщину со дня её смерти.
Этого талантливого писателя, журналиста-публициста и военного корреспондента знал и почитал весь мир. Её книги переведены на многие языки мира, она признана одним из самых любимых и читаемых писателей в мире. Но её любили не только за её несомненный талант, это был редкой смелости человек с твердой гражданской позицией, готовый отстаивать свои идеалы вопреки всем и всему. Талантливая, красивая женщина, на мой взгляд, она олицетворяла ещё и красоту флорентийских женщин как никакая другая итальянка. Будучи патриоткой, влюбленной в свою Тоскану и Флоренцию, она покинула в знак протеста свою родину и жила долгие годы в Америке, тоскуя, обрекая себя на одиночество, но не желая идти на компромисс с итальянским правительством, с его политикой, продолжая быть преданной своему делу и своим идеалам до конца своих дней.
Не буду перечислять названий её книг, они известны большинству, много материала о её творчестве и личной жизни в интернете и не только.
Ниже отрывок из одной из её ранних книг, вышедшей в свет в 1965 г., «Se il sole muorе». К сожалению, на русском она не издана, поэтому предлагаю незнающим итальянского языка небольшой отрывок из вступительной главы книги.
В интернете вы найдете рецензии на эту книгу, которая признана одной из самых правдивых и, одновременно, трогательных книг о космонавтах и ученых, работающих в центре подготовки полетов Кейп Кеннеди, среди которых Фаллачи провела целый год, наблюдая за ними, делая для себя открытия, знакомясь с этими необыкновенными людьми, «работающими на будущее».
----------------------------------

Oriana Fallaci
SE IL SOLE MUORE
1965 Rizzoli Editore, Milano
pp.11-15

“E se la Terra muore, e se il Sole muore, noi vivremo lassù.
Costi quello che costi.”

ЕСЛИ СОЛНЦЕ ПОГАСНЕТ
Всё началось, между прочим, с капли света: ты помнишь, папа? Капля света, которая бежала по экрану телевизора, такая маленькая и невесомая, что я могла бы снять её подушечкой мизинца, положить на ладонь и украсть. Она даже и не была яркой, ты помнишь? Она мерцала слабым светом, как те светлячки, которые загорались и гасли в августовские ночи вокруг изгороди, когда дети ловили их, закрывая в стакан с крышкой.

Капля исчезала, пропадая в темноте, точно так же, как светлячки, а телевизор казался изгородью, которая прятала её, не желая возвращать её мне. От волнения и негодования мне хотелось залезть в этот гладкий стеклянный ящик и порыться в нём, раздвинуть его механизмы как листву, схватить её снова и закрыть в стакане. Но вот она появляется снова, упорно загораясь и светясь из ниоткуда, но теперь это уже не просто капля света - это звезда. Первая звезда, созданная людьми. Присмотрись мы к ней тогда повнимательнее, папа, мы бы заметили, что она была ещё несовершенной , величиной не больше бочки из-под вина, и с таким смешным и колким названием Спутник. Но это была звезда, именно звезда, и люди потратили на её создание миллиарды лет. За этой звездой последовали другие звезды, более крупные, более яркие, способные подняться выше и унести нас с собой, чтобы мы тоже смогли подняться с Земли, окунуться в бесконечность, стать невесомыми светлячками: «Папа! Это же здорово, правда?»- закричала я, обращаясь к тебе.

Ты читал газету. Медленно, не спеша, ты опустил её, взглянув на меня прозаичным взглядом твоих голубых глаз. С таким же прозаичным выражением лица, ты проворчал: «Что здорово? Я слушаю». - «Полететь на Луну, папа! Неужели ты не понимаешь, что означает эта капля света? Что мы полетим на Луну, на другие планеты!»

С ещё более невыносимой медлительностью ты сложил газету и положил её на стол. «От одной только мысли мне становится плохо. Полететь на Луну, кому это надо. У людей и на Луне будут те же самые проблемы, что и на Земле. Да и потом говорят, что на Луне нет ни морей, ни рек, ни рыб, нет ни лесов, ни полей, ни птиц: я бы не смог даже ходить на охоту или на рыбалку.»

Ну да, конечно: ты ведь любил только то, что прочно сидело корнями в этой Земле, и тебе было не понять истории о гусенице, которая мечтает стать бабочкой.

Мне так и не удалось заставить тебя сесть в самолет. Только один раз мне почти удалось убедить тебя - когда ты изъявил желание побывать в Ботаническом саду в Лондоне. Я принесла тебе брошюру о Ботаническом саде вместе с авиабилетом. Ты с удовольствием полистал брошюру, но авиабилет вернул мне обратно: «А поездом туда никак нельзя?” “Он идет очень долго, папа.» «Тогда я не поеду.»
Вместо тебя полетела мама, которая в течение всего полета сидела с пристегнутым ремнем безопасности, полагаясь на него, по всей вероятности, как на парашют, и время от времени повторяла: «Прав твой отец, к чему эта спешка?»

Скорость для вас означала спешку и вам не нравились самолеты. В душе вашей, я уверена, вы рассуждали так же, как рассуждал наш дед, который считал, что самолеты – это невоспитанные птицы, которых следует сбивать палкой. Помню, когда нас бомбили, дедушка не бежал прятаться в подвал. Он надевал шляпу, выходил на улицу, и подняв к небу палку, кричал: «Screanzati! Screanzati!”* (*невоспитанные, тосканский диалект)

Я не стала отвечать тебе, продолжая наблюдать за моей каплей света, которая совсем неожиданно пропала, словно её проглотил человек, который описывал её траекторию и маршрут. В этот момент я испытала точно такое же разочарование, какое я испытывала в детстве, когда по утрам, проснувшись, я бежала к своему светлячку, закрытому мною в стакане, и не могла его там найти, вместо него в стакане лежала монетка. Помню чей-то голос, который говорил: «Видишь, светлячок превратился в монетку». Это меня злило и я отвечала: «Я хочу светлячка, не хочу монетку». Все смеялись. Мне казалось, что и монетка, которую я швыряла на пол, тоже смеялась, катясь по полу и ехидно позванивая. А я чувствовала себя непонятой, нелепой. Я искала нужные слова и не могла найти их, а когда находила, стеснялась произносить их. Да и в последние годы разве я не стеснялась произносить их каждый раз, когда новая звезда покидала Землю вместе с человеком, которого звали Гагарин или Шепард, Титов или Гленн, Попович или Купер? Он улетал и я улетала вместе с ним. Он плавал в невесомости, и я плавала вместе с ним.

Как можно говорить такое, папа? Ничто не останавливает человека так, как чувство стыда, боязнь быть уличенным в риторике. Иронизировать всегда легко, быть верным себе трудно. Никто не насмехается над тобой, когда ты иронизируешь, но все готовы поглумиться над тобой, если ты заявляешь о том, во что ты искренне веришь. По одну сторону была я, девочка, верившая в звезды, по другую был ты, взрослый человек, веривший в Землю.

«Ой, он исчез, папа!»
«Кто исчез?»
«Спутник.»
«Не говори глупостей. Оставь меня в покое.»
«Ну папа…»
«Я же сказал тебе, что меня это не интересует, не касается меня».
«То, что тебя не интересует, я могу ещё понять. То, что это тебя не касается, нет. Касается, еще как касается, папа. Касается даже тех, кто слеп, кто глух, кто…»

«Да причем тут слепые, глухие!? Я люблю Землю, ты можешь понять? Я люблю листья и птиц, рыб и море, снег и ветер! Я люблю зелень лугов и синеву неба, цвета и запахи, для меня не существует ничего другого, понимаешь? Нет другого, но я и не хочу терять то, что имею, из-за твоих ракет, понимаешь?

Ты рассердился тогда, даже побледнел. Каждый желвак на твоем лице советовал мне помолчать и не настаивать со своими глупостями. Но я не могла больше молчать: между нами возникла какая-то пропасть, казалось, мы объявили друг другу войну. И тогда я сказала тебе, не помню уже какими словами, что я тоже люблю Землю, папа. Она мой дом и я люблю его. Но дом, из которого невозможно выйти – это не дом, это тюрьма: ты же сам мне всегда говорил, что человек не создан для того, чтобы оставаться в тюрьме, он должен бежать из неё, даже рискуя быть убитым при этом. Я сказала, что если верить легенде о том, что человек появился из морской пучины, где он раньше был рыбой, то и море было для него тюрьмой, бежать из которой казалось безумством. И всё же, он бежал и оттуда. И постепенно, терпеливо, преодолевая боль, он вышел на берег, где на него обрушился воздух. Он не мог дышать воздухом, папа. Его жабры молили «воды, воды, воды», и в этой пустоте, где не было жидкости, ему было трудно дышать, он задыхался, умирал, а невыносимый столб белого света слепил его, приковывая его к берегу как присоска, не позволяя сдвинуться с места. Но постепенно, терпеливо, преодолевая боль, пробуя снова и снова, опять умирая, и опять пробуя в течение миллионов и миллионов лет, ему, наконец, удалось не задохнуться воздухом, не ослепнуть от белого света, не остаться прикованным к берегу. Он создал нужные ему легкие и научился дышать воздухом. Он создал нужные ему глаза и научился смотреть на белый свет. Он сделал нужные ему лапы и научился перемещаться по земле. Он сделал нужный ему позвоночник и смог подняться на ноги. Он создал себе нужные руки, пальцы, которыми научился брать предметы. И так, однажды, он понял, что он способен на большее: он способен думать. И думая, он понял, что он - человек. И ему настолько понравилось быть человеком, что будучи им, он изобрел то, чего не создала природа. Он стал энергично тереть два камня и добыл огонь. Распилил дерево и соорудил колеса. Соединив огонь и колеса, он создал поезд. Сев на поезд, он понял, что теперь он может перемещаться быстро и далеко, он мог летать, как птицы. Завидуя птицам, он украл у них крылья, пристроил их к поезду и полетел выше, ещё выше, пока не стал завидовать звездам и не изобрел подобие звезд, и не взмыл на них ввысь, чтобы увидеть, что же кроется за закрытой дверью в небе. Ну скажи мне, только честно, папа, неужели если ты увидишь закрытую дверь, тебе не захочется открыть её и посмотреть, что за ней кроется? Разве история человека не была всегда историей закрытых и открытых им дверей? Ответь мне, папа.
Ты качал головой. «Ты можешь открыть её, конечно. Ты сможешь открыть её и ты обязательно откроешь её. Но если эта дверь окажется последней дверью, что с тобой случится? Я скажу тебе, что: ты улетишь вниз головой в пропасть. Будущее, о котором вы мечтаете, есть ни что иное, как прыжок вниз головой в пропасть. Вы улетите туда сразу, при первом же шаге. Мне повезет, так как меня там не будет, я не увижу этого и мне не придется плакать.»

Да, это были твои слова, потом ты поднялся и, шаркая ногами, побрел по коридору. Был осенний полдень, если помнишь, и мы были в нашем доме в деревне. В окна проникал запах грибов и смолы, лес полыхал красными кустами верещатника и фиалками, в виноградниках покачивались налитые соком гроздья винограда. Приближалась пора сбора винограда, скоро он будет кипеть в чанах и в этой опьяняющей тишине послышится треск падающих на землю плодов каштана. На кухне мама варила ежевичное варенье. «О Боже, горит, пригорает!»

«Мама, можно попробовать?» - «Уйди, я сказала!». Ты замечала когда-нибудь из окна кухни, как красивы наши кипарисы? Так и хочется их погладить, если дотронуться пальцем до кисточек на кончиках листьев, они словно бархатные.

Не знаю почему, но именно в тот день я решила отправиться в это путешествие среди людей, которые готовят наше будущее. Возможно, в этом виновата брошенная тобой фраза о пропасти: « прыжок вниз головой в пропасть». Человека ведь всегда манила пропасть. Чем глубже она, чем темнее – тем больше манит: какой-то магический зов любви. Откладывать дальше отъезд не было смысла: я откладывала его годами, и вот теперь я здесь, среди пластиковых лугов, резиновых растений, стеклянных роз, роботов, тел, передвигающихся на двух ногах, голов на теле, в поисках ответа на твой вопрос, папа.

Спокойными и уверенными жестами я наклоняюсь, намереваясь собрать иней, который когда-то был розой. Но тут же в руку вонзается осколок, из пальца струйкой бежит кровь и, как подростков, которые мечтают убежать из дома, а совершив побег, сожалеют об этом, так и меня охватывает чувство полной растерянности. Прекрасно совершать побег, когда он кажется тебе правильным решением, и когда ты этого хочешь: закрывая за собой дверь, ты чувствуешь себя полным сил, предстоящая дорога кажется тебе бескрайним лугом, а поезд - обещанием большого будущего. Но вот поезд трогается с места и вагон вдруг превращается в клетку без воздуха, будущее становится туннелем, который выведет тебя неизвестно куда. Вдруг тебе кажется, что ты заболел, что тебе угрожают тысячи напастей, и ты начинаешь с сожалением вспоминать твою мягкую и теплую кровать, твой уютный и милый дом, и вот уже даже и не знаешь, чего ты хочешь.

Мы все боимся будущего, оплакиваем прошлое, и все полны сомнений в начале нашего пути, папа. Вот почему эта книга будет часто казаться бесконечными качелями между вчерашним и сегодняшним днем, между двумя мирами, которые теперь уже разделяют нас во времени, в котором уже нет времени. Вот по этой причине я буду часто обращаться к тебе в этой книге. Независимо от того, будет она интересна тебе или будет она раздражать тебя, читая её, поразмышляй над ней, папа,: все, что написано в ней, от первой до последней страницы, произошло со мной на самом деле, или я действительно была свидетелем этого, или действительно слышала об этом, или думала об этом на самом деле. Имена людей и названия мест невымышленные. Реальны указанные даты, правдивы описанные беседы. Реальны мои сомнения, мой энтузиазм и моя трусость: ничто в этой книге не выдумано и мало о чем я умалчиваю в ней. Эта книга является дневником, папа, дневником одного года из моей жизни, и я предлагаю её тебе для того, чтобы продолжить наш разговор, начатый с той капли света.

[Choulpan Sadykova]

Oriana Fallaci
UN UOMO
1979 Rizzoli Editore, Milano
p.341


UN UOMO

Tutte le bandiere, anche le più nobili, le più pure, sono sozze di sangue e di merda. Quando guardi i vessilli gloriosi, esposti nei musei, nelle chiese, venerati come cimeli dinanzi a cui inginocchiarsi in nome degli ideali, dei sogni, non farti illusioni: quelle macchie brunastre non sono tracce di ruggine, sono residui di sangue, residui di merda e più spesso merda che sangue. La merda dei vinti, la merda dei vincitori, la merda dei buoni, la merda dei cattivi, la merda degi eroi, la merda dell’uomo che è fatto di sangue e di merda. Dove c’è l’uno purtroppo c’è l’altra, l’uno ha bisogno dell’altra. Naturalmente molto dipende dalla misura del sangue versato, della merda schizzata: se il primo supera la seconda, si cantano inni e si innalzano monumenti; se la seconda supera il primo si grida allo scandalo e si celebrano riti propiziatori. Ma stabilire la proporzione è impossibile, visto che il sangue e la merda col tempo assumono un uguale colore. E poi in apparenza, la maggior parte delle bandiere sono pulitissime: per conoscere la verità dovremmo interrogare i morti ammazzati in nome degli ideali, dei sogni, della pace, le creature ingiuriate, oltraggiate, imbrogliate con pretesto di rendere il mondo più bello, su tali testimonianze comporre una statistica delle infamie, delle barbarie, delle sporcizie vendute come virtù, clemenza, purezza. Non esiste impresa, nella storia dell’uomo, che non sia costata un prezzo di sangue e di merda. Alla guerra, sia che tu combatta dalla parte cosidetta giusta (giusta par chi?) sia che tu combatta dalla parte cosidetta sbagliata (sbagliata per chi?) non spari garofani. Spari palottole, bombe, e uccidi innocenti.


Все флаги, даже самые благородные, самые чистые, замараны кровью и дерьмом. При виде славных знамен, выставленных в музеях, в церквях, почитаемых как реликвии, перед которыми принято преклоняться во имя идеалов и мечты, не стройте иллюзий: коричневатые пятна, которые видны на них - это вовсе не ржавчина, это остатки крови, остатки дерьма, и чаще - дерьма, чем крови. Дерьмо побежденных, дерьмо победителей. Дерьмо добрых людей, дерьмо плохих людей, дерьмо героев, дерьмо человека, который состоит из крови и дерьма. Там, где присутствует одно, к сожалению, присутствует и другое: они нуждаются друг в друге. Конечно, многое зависит от соотношения пролитой крови и разбрасываемого дерьма: если первого больше, чем второго, звучат гимны и воздвигаются монументы; если второе превосходит первое, кричат о скандале и устраивают обряды искупления. Но установить соотношение невозможно, так как кровь и дерьмо со временем приобретают один и тот же цвет. К тому же, внешне, большая часть знамён выглядит чистейшими: для того, чтобы узнать правду, надо бы расспросить мертвых, убитых во имя идеалов, во имя мечты, во имя мира, людей оскорбленных, обесчещенных, обманутых под призывом к войне ради мира, и составить статистику гнусностей, варварства, мерзостей, выдаваемых за доблесть, милосердие, чистоту. В истории человечества не было ни одной кампании, которая бы обошлась без крови и дерьма. На войне, будь ты на стороне так называемых справедливых (справедливых для кого?), или на стороне так называемых несправедливых (несправедливых для кого?), ты не стреляешь гвоздиками. Ты стреляшь пулями, сбрасываешь бомбы и убиваешь невинных людей.

[Choulpan Sadykova]

Этим отрывком из романа-репортажа Орианы Фаллачи – военного корреспондента, я заканчиваю свой экскурс по страницам наиболее полюбившихся мне произведений этой писательницы. Нужно ли это? Думаю, что да. Даже если один читатель форума забредет в эту тему и познакомится с ними, захотев затем почитать эти произведения, я буду рада. Ведь то, о чем писала в разные годы эта мудрая женщина, остается актуальным и в наши дни.
----------------------------------
Oriana Fallaci
NIENTE E COSI' SIA
1969 Rizzoli Editore, Milano
pp.353-354


NIENTE E COSI' SIA

«La vita…Ci son tre milliardi di uomini su questa terra e ciascuno ci darà la sua definizione della vità…Ammetterai che la vita non è la stessa cosa per un indiano che nasce e che muore senza saperlo, per un americano che distribuisce la puntura, per un vietcong che assalta un carro armato con tre pallottole dentro un fucile…La vita…»
«La vita cos’è, Francois?»
«Non lo so. Ma a volte mi domando se non sia un palcoscenico dove ti buttono di prepotenza, e e quando ti ci hanno buttato devi attraversarlo, e per attraversarlo ci son tanti modi, quello di indiano, quello dell’americano, quello di vietcong…»
«E quando l’hai attraversato?»
«Quando l’hai attraversato, basta. Hai vissuto. Esci di scena e muori.»
«E se muori subito?»
« E' lo stesso: il palcoscenico puoi attraversarlo più o meno alla svelta. Non conta il tempo che ci metti, conta il modo in cui lo attraversi. L’impotante, quindi, è attraversarlo bene.”
“E' cosa significa attraversarlo bene?”
“Significa non cadere nel buco del suggeritore. Significa battersi. Come un vietcong. Non lasciarsi sgozzare, non addormentarsi al sole, non paralizzarsi nella puntura, non chiaccherrare e basta come fanno gli ipocriti e, tutto sommato, anche noi. Significa credere in qualcosa e battersi. Come un vietcong.”
“E' se sbagli?”
“Pazienza. L’errore è sempre meglio del nulla.”
“Francois, rammenti i quaderni che riempivo a Saigon?”
“Quei dannati quaderni, si.”
“Credo che li userò, che il libro lo scriverò.”
“Bene. E si sbagli, pazienza.”
“Cosi ho scritto, e te lo do. E se ho sbagliato, se sbaglio, se sbaglierò, pazienza. Tieni. E' un anno della mia vita, è passato un anno da quando lo incominciai. Il vento dell’inverno gela di nuovo i boschi della mia Toscana ed Elisabetta m’è venuta accanto nel letto, minuscola indifesa contenta. “La luna, guarda la luna!” Una nave spaziale con tre uomini a bordo sta orbitando la luna, presto altri vi sbarcheranno ad allargare i confini della nostra perfidia e del nostro dolore: guardala, eccola sullo schermo della TV. Ho amato molto la luna, ho invidiato molto chi ci sarebbe andato.
Ma ora che la guardo, cosi griggia e vuota e priva di bene, di male, di vita, già sfruttata per farci dimenticare le colpe, le infamie di qui, per distrarci da noi stessi, ricordo una frase che tu mi dicesti, Francois: “La Luna è un sogno per chi non ha sogni”. E preferisco questa palla verde e bianca e azzurra e brulicante di bene di male di vita che chiamano Terra. E' una palla avvelenata, lo so, e a toccarla a starci si muore, lo so: la via, Francois, è una condanna a morte. Però hai ragione a non dirmelo. E proprio perche siamo condannati a morte bisogna attraversarla bene, riempirla senza sprecare un passo, senza addormentarci un secondo, senza temer di sbagliare, di romperci, noi che siamo uomini, ne angeli ne bestie ma uomini. Vieni qua, Elisabetta, sorellina mia. Un giorno mi chiedesti cos’è la vita: vuoi ancora saperlo?
“Si, la vita, cos’è?”
E' una cosa da riempire bene, senza perdere tempo. Anche se a riempirla bene si rompe.”
“E quando è rotta?”
“Non serve più a niente. Niente e cosi sia.”

Отрывок из романа "НИЧЕГО, И ДА БУДЕТ ТАК"

- Франсуа, я не говорила тебе, о чём спросила меня сестрёнка накануне моего отъезда во Вьетнам?
- Нет, а о чём?
- Спросила, что такое жизнь.
- Ну и что ты ей ответила?
- Я не знала, что ей ответить.
- Верю.
- Но теперь я хотела бы дать ей ответ. Франсуа, как ты думаешь, что такое жизнь?
- Жизнь… На этой земле живёт три миллиарда человек, и каждый из них даст тебе своё определение жизни. Думаю, ты согласишься со мной, что жизнь для индийца, который рождается и умирает, даже и не успев понять, что это такое, для американца, раздающего миру американские пилюли счастья, и для вьетконговца, который бросается на танк, имея всего лишь три патрона в автомате – не одно и то же… Жизнь…
- Так что же такое жизнь, Франсуа?
- Я не знаю. Иногда мне кажется, что жизнь – это сцена, на которую тебя выталкивают насильно, и когда ты оказываешься на этой сцене, тебе невольно приходится пройтись по ней. Но пройтись по ней можно по разному: как индиец, как американец, как вьетконговец…
- Хорошо, ты прошёлся по ней, а что потом?
- Когда ты прошёлся по ней – всё, ты прожил свою жизнь. Ты покидаешь сцену и умираешь.
- А если умираешь сразу?
- Неважно, по сцене можно пройтись более-менее быстро. Не имеет значения, сколько времени ушло у тебя на это. Главное – как ты прошёлся по ней. Главное - пройтись по ней хорошо.
- А что значит пройтись по ней хорошо?
- Это значит не упасть в суфлёрскую будку. Это значит бороться. Как вьетконговец. Не позволить перерезать тебе горло, не уснуть на солнце, не застыть в бездействии от полученной пилюли счастья, не заниматься пустой болтовнёй, как делают лицемеры и, в общем-то, и мы тоже. Означает верить во что-то и бороться. Как вьетконговец.
- А если ты ошибёшься?
- Ничего страшного. Ошибка всё равно лучше, чем ничто.
- Франсуа, ты помнишь те тетради, которые я исписывала в Сайгоне?
- Те проклятые тетради? Да, конечно помню.
- Думаю, что я воспользуюсь ими и напишу книгу.
- Правильно. А если ошибёшься, ничего страшного.

- Ну вот, написала, это тебе. И если я ошиблась, или ошибаюсь, и, возможно, ошибусь, прости.
Держи. Это год моей жизни, прошёл ровно год с тех пор, как я начала её писать.

Зимний ветер окутал своим холодным дыханием леса моей Тосканы. В кровати рядом со мной пристроилась Елизавета, такая маленькая, беззащитная и довольная.
- Луна, посмотри на Луну!
На орбиту Луны выведен космический корабль с тремя космонавтами на борту. Очень скоро на ней высадятся следующие космонавты, расширяя границы нашего коварства и нашей боли. Луна…Вот она перед нами, на экране телевизора. Я очень любила Луну и завидовала тем, кто должен был полететь на неё. Но теперь, когда я смотрю на неё и вижу, какая она серая и пустая, без добра, без зла и без жизни, когда вижу, как бесстыдно её используют уже для того, чтобы заставить нас забыть о собственной вине, о тех мерзостях, которые совершаем мы на Земле, я вспоминаю твои слова, Франсуа: «Луна – это мечта тех, у кого нет мечты». И я предпочитаю ей наш зелено-бело-голубой шар, который зовётся Землёй, где много всего: добра, зла, где бурлит жизнь. Я знаю, что шар этот отравлен, и тем, кому выпало жить на нем, суждено умереть. Жизненный путь, Франсуа – это смертный приговор. Но ты прав, что не говоришь мне об этом. И именно потому, что мы приговорены к смерти, нам необходимо пройти по жизни достойно, заполнив её до краёв, не растрачивая впустую ни единого шага, не засыпая ни на секунду, не боясь ошибиться, сломаться. Мы ведь люди, не ангелы, не звери, а люди.
- Иди сюда, Елизавета, сестричка моя. Ты как-то спросила меня, что такое жизнь. Ты всё ещё хочешь знать это?
- Да. Что такое жизнь?
- Это такой сосуд, который следует заполнить до краёв, не теряя времени. Даже если заполняя, ты разобьёшь его.
- А когда он разобьётся?
- Он станет ненужным. Ничего, и да будет так.